Андерсен тетушка зубная боль

Опубликовано: 16.10.2021

Сусанна Михайловна Георгиевская

Тётушка Зубная Боль

Тётушка Зубная Боль - i_001.jpg

Глава первая. Сад тётушки Милэ

Тётушка Зубная Боль - i_002.jpg

Всё было бы хорошо, всё было бы прямо-таки отлично, если бы по вечерам на землю не ложились тени.

Однако надо всё по порядку, с начала, с начала…

…Девочка Маша (она всего несколько дней как приехала с папой в Эстонию) всё время удивляется и вздыхает: ей уже пять лет, но никогда она не видала такого!

Вот он, сад около города Таллина, — очень маленький, но необыкновенный: места здесь нету, до которого не дотронулись бы руки тётушки Милэ́ — хозяйки.

Цветы, трава и деревья здесь, как и повсюду, растут из самой земли, но ещё вдобавок в горшках и кадках, как будто им не хватило места в саду. А где бы вы думали стоят горшки и кадки?

Ну, а какие эти садовые камни? Вот то-то и оно! Не какие-нибудь обыкновенные, которые вечно лежали тут. Ничего подобного… Их собрала и приволокла в свой сад тётушка Милэ.

Она говорит, что камни, как и растения, — часть земли. Особенно северной. Особенно той, что близко от моря. Вот она и подумала, что они должны быть частью её небольшого сада.

В других садах, если в них густая поросль кустов, то между кустами — земля. Земля и земля. А здесь меж кустов — посыпанные жёлтым песком дорожки, такие узкие, что по ним не пройти.

В несколько шагов — садовый участок тётушки Милэ и совсем недалеко от города. А в нём… бассейн! Видали? Не такой, чтоб очень широкий и длинный, но в этом бассейне могли бы поплавать гуси. Да нет! Пожалуй, всё же не гуси, а гусенята. Но гусей здесь нет. Для кого же тогда?

Бассейн весь выложен камнем; когда идёт дождь, он наполняется водой, по его поверхности бьют дождевые капли: плюх-плюх, плях-плях.

Но и это ещё не всё.

Посредине сада стоит камин.

Может, вы и внутри домов никогда не видывали каминов? Ведь говорят, они бывали только в старых-старых домах. Когда на улицах становилось холодно, в каминах горел огонь.

А тут — никаких тебе стен: сад как сад, и вдруг посредине сада — камин… Зачем.

Когда тётя Милэ разводила по вечерам огонь, пламя в камине казалось не красным, а беловатым, потому что ночи здесь белые.

Говорят, такие ночи бывают только на Севере. Они приходят, когда наступает лето. Не темнеет над землёй небо, хотя солнце куда-то всё же закатывается.

Светлое, как огромная серая простыня, висит над землёю небо. И нет в нём звёзд, и нет полумесяца. Нет и тьмы, про которую говорят: на землю спустилась ночь. Ночь-то ночь, только белая — вот как здесь её называют!

Поэтому не становится красным огонь в камине у тётушки Милэ. Он белый — не спорит с темнотой. А она сидит и любуется на огонь — Маша сама видала.

За изгородью сада тёти Милэ — дорога. По ней спокойно и величаво катит на велосипеде трубочист, через плечо у него перекинута лестница. Человек в саже — весь с головы до пят: ведь это он проверяет тягу в каминах и печах.

Тётушка Зубная Боль - i_003.jpg

Когда он проезжает мимо дома тётушки Милэ, она всегда его окликает и чем-нибудь потчует.

Была она женщина добрая и угощала всех, кого ни попало: хоть мальчика, а хоть девочку.

У неё в буфете и на столе всегда очень много мармелада, и недорогих вафель, и слив, и яблок. Некоторые сливы и яблоки прямо из сада — ведь на яблонях (как оно и положено) растут яблоки: белый налив, ранет и антоновка.

Но вот чудеса! Если ты возьмёшь ненароком с тарелки яблоко, совершенно похожее на другое, то иногда вместо терпкого его вкуса во рту окажется что-то похожее на рассыпчатое тесто. С привкусом миндаля. Чудеса, да и только! Верно?

А тётя Милэ, чтоб было ещё чудесней, хохочет и говорит: «Мар-ци-пан!»

Вот и думай что хочешь! А.

Тётушка Зубная Боль - i_004.jpg

Глава вторая. Длинная тень

Тётушка Зубная Боль - i_005.jpg

Маша с папой приехали из Москвы. В Москве Машин папа работает на фабрике «Красный Октябрь» — на той знаменитой фабрике, где делают шоколады и мармелады. Его прислали в Таллин на фабрику «Калев», где тоже делают шоколады и мармелады, чтоб он поглядел, нельзя ли чему-нибудь дельному научиться на фабрике «Калев».

И вот они прибыли в Таллин и поселились у хорошей знакомой папы — тёти Милэ, в её пригородном домишке.

Папа у Маши был молодой, удалой, весёлый. Ещё бы! Ему хорошо жилось: каждый день он, сколько ему угодно, наедался шоколаду и мармеладу.

Так и жили они втроём: отец — что ни день, он ездил в город, Маша — она гуляла в саду под присмотром тёти Милэ, а тётя Милэ — у неё был отпуск — с утра до вечера поливала кусты и грядки.

Хорошо ещё, что в соседнем доме жил человек, которого звали Ганс. Гансу минуло семь лет, и Маше было с кем слово сказать. Его папа был русский, а мама — эстонка, поэтому он умел говорить и по-русски и по-эстонски. Мальчик приехал на лето в гости к своему деду. Дед был очень умный, солидный дедушка. Но и Ганс был неглупый мальчик. Он хорошо читал, считал и придумывал разные разности. И разные разности рассказывал ему дедушка. А Ганс их отлично запоминал. Ганс и сам умел хорошо рассказывать сказки, а Маша отлично умела слушать.

Она совсем не мешала тёте Милэ.

Тётя Милэ и Маша ходили вдоль грядок и улыбались друг другу — молча, не говоря ни слова…

Тётя Милэ совершенно особенная, удивительная — вся золотая: волосы ярко-рыжие, щёки и нос в веснушках, таких, как будто на носу и щеках у неё очень много маленьких солнц. Когда она улыбалась, становилось видно, что у неё два красивых передних золотых зуба. Маше очень хотелось бы иметь хоть один такой блестящий, золотой зуб. Но ничего не поделаешь, у неё и вообще то не было никаких передних зубов: молочные зубы у Маши выпали. Выпали, и не видно было, чтобы взамен прорезался хотя бы один золотенький.

А тётя Милэ улыбалась почти всегда. Ещё бы! Ведь у неё такой расчудесный сад! Одно только огорчало её: она никак не могла объясниться с Машей. Ведь тётя Милэ эстонка — она говорила и пела по-своему, по-эстонски, а Маша русская — она понимала только по-русски.

Поэтому если тёте Милэ, например, хотелось сказать ей: «Маша, иди-ка в дом и пей молоко», — она кричала: «Ганс! Ганс!»

Из соседнего дома сейчас же выходил умный Ганс. Он останавливался у изгороди.

— Маша, тётя Милэ велела, чтобы ты пошла в дом и выпила молока.

— Маша, — сказал он однажды шёпотом, — ты видела? Нет, погляди, погляди… Вот он, вот. Теневой человек у изгороди.

— Какой ещё такой теневой человек?

И вдруг Маша сама увидела…

От большого дерева, что на той стороне проезжей дороги, когда садилось солнце, осторожненько отделилась тень. Очень длинная. Высокая, узкая…

Был ветер — ветки дерева едва приметно раскачивались, и получалось, что человек закутан в плащ. Плащ шевелится. А зубы у человека подвязаны были большим носовым платком. Кончики носового платка — словно уши у зайца.

Никто почему-то не обращал на него внимания. Странные люди взрослые. Им бы только работать, кататься в автобусах, троллейбусах и загорать.

Теневой человек опирался локтем об изгородь… Вот он, вот. На голове у него большущая шляпа, накидка вздувается на остроконечных плечах. Бедняга подпирает свободной рукой раздутую щёку…

— А ты слышала, Маша, что он сказал? — шёпотом спросил Ганс.

— Нет, — ответила Маша. — А чего он такое сказал?

— «Грамапутра, гу-гу! Грамапутра, гу-гу!» — ответил Ганс.

Повесть для малышей про девочку Машу, которая приехала с папой в Эстонию и там нашла себе друзей…

Глава первая. Сад тётушки Милэ 1

Глава вторая. Длинная тень 1

Глава третья. Сказочник Андерсен, тётушка Зубная Боль и дедушка Ганса с острова Саарема 2

Глава четвертая. Час теней 2

Глава пятая. Взбитые сливки 3

Глава шестая. На выставке 3

Глава седьмая. Торты 4

Глава восьмая. Фабрика "Калев" 5

Глава девятая. Марципан 5

Глава десятая. Милиционер 6

Глава одиннадцатая. Тётушка Милэ 6

Глава двенадцатая. Акт (или протокол) - как вам будет угодно 7

Глава тринадцатая. Белая ночь 8

Сусанна Михайловна Георгиевская
Тётушка Зубная Боль

Глава первая. Сад тётушки Милэ

Всё было бы хорошо, всё было бы прямо-таки отлично, если бы по вечерам на землю не ложились тени.

Однако надо всё по порядку, с начала, с начала…

…Девочка Маша (она всего несколько дней как приехала с папой в Эстонию) всё время удивляется и вздыхает: ей уже пять лет, но никогда она не видала такого!

Вот он, сад около города Таллина, - очень маленький, но необыкновенный: места здесь нету, до которого не дотронулись бы руки тётушки Милэ́ - хозяйки.

Цветы, трава и деревья здесь, как и повсюду, растут из самой земли, но ещё вдобавок в горшках и кадках, как будто им не хватило места в саду. А где бы вы думали стоят горшки и кадки?

Ну, а какие эти садовые камни? Вот то-то и оно! Не какие-нибудь обыкновенные, которые вечно лежали тут. Ничего подобного… Их собрала и приволокла в свой сад тётушка Милэ.

Она говорит, что камни, как и растения, - часть земли. Особенно северной. Особенно той, что близко от моря. Вот она и подумала, что они должны быть частью её небольшого сада.

В других садах, если в них густая поросль кустов, то между кустами - земля. Земля и земля. А здесь меж кустов - посыпанные жёлтым песком дорожки, такие узкие, что по ним не пройти.

В несколько шагов - садовый участок тётушки Милэ и совсем недалеко от города. А в нём… бассейн! Видали? Не такой, чтоб очень широкий и длинный, но в этом бассейне могли бы поплавать гуси. Да нет! Пожалуй, всё же не гуси, а гусенята. Но гусей здесь нет. Для кого же тогда?

Бассейн весь выложен камнем; когда идёт дождь, он наполняется водой, по его поверхности бьют дождевые капли: плюх-плюх, плях-плях.

Но и это ещё не всё.

Посредине сада стоит камин.

Может, вы и внутри домов никогда не видывали каминов? Ведь говорят, они бывали только в старых-старых домах. Когда на улицах становилось холодно, в каминах горел огонь.

А тут - никаких тебе стен: сад как сад, и вдруг посредине сада - камин… Зачем.

Когда тётя Милэ разводила по вечерам огонь, пламя в камине казалось не красным, а беловатым, потому что ночи здесь белые.

Говорят, такие ночи бывают только на Севере. Они приходят, когда наступает лето. Не темнеет над землёй небо, хотя солнце куда-то всё же закатывается.

Светлое, как огромная серая простыня, висит над землёю небо. И нет в нём звёзд, и нет полумесяца. Нет и тьмы, про которую говорят: на землю спустилась ночь. Ночь-то ночь, только белая - вот как здесь её называют!

Поэтому не становится красным огонь в камине у тётушки Милэ. Он белый - не спорит с темнотой. А она сидит и любуется на огонь - Маша сама видала.

За изгородью сада тёти Милэ - дорога. По ней спокойно и величаво катит на велосипеде трубочист, через плечо у него перекинута лестница. Человек в саже - весь с головы до пят: ведь это он проверяет тягу в каминах и печах.

Когда он проезжает мимо дома тётушки Милэ, она всегда его окликает и чем-нибудь потчует.

Была она женщина добрая и угощала всех, кого ни попало: хоть мальчика, а хоть девочку.

У неё в буфете и на столе всегда очень много мармелада, и недорогих вафель, и слив, и яблок. Некоторые сливы и яблоки прямо из сада - ведь на яблонях (как оно и положено) растут яблоки: белый налив, ранет и антоновка.

Но вот чудеса! Если ты возьмёшь ненароком с тарелки яблоко, совершенно похожее на другое, то иногда вместо терпкого его вкуса во рту окажется что-то похожее на рассыпчатое тесто. С привкусом миндаля. Чудеса, да и только! Верно?

А тётя Милэ, чтоб было ещё чудесней, хохочет и говорит: "Мар-ци-пан!"

Вот и думай что хочешь! А.

Глава вторая. Длинная тень

Маша с папой приехали из Москвы. В Москве Машин папа работает на фабрике "Красный Октябрь" - на той знаменитой фабрике, где делают шоколады и мармелады. Его прислали в Таллин на фабрику "Калев", где тоже делают шоколады и мармелады, чтоб он поглядел, нельзя ли чему-нибудь дельному научиться на фабрике "Калев".

И вот они прибыли в Таллин и поселились у хорошей знакомой папы - тёти Милэ, в её пригородном домишке.

Папа у Маши был молодой, удалой, весёлый. Ещё бы! Ему хорошо жилось: каждый день он, сколько ему угодно, наедался шоколаду и мармеладу.

Так и жили они втроём: отец - что ни день, он ездил в город, Маша - она гуляла в саду под присмотром тёти Милэ, а тётя Милэ - у неё был отпуск - с утра до вечера поливала кусты и грядки.

Хорошо ещё, что в соседнем доме жил человек, которого звали Ганс. Гансу минуло семь лет, и Маше было с кем слово сказать. Его папа был русский, а мама - эстонка, поэтому он умел говорить и по-русски и по-эстонски. Мальчик приехал на лето в гости к своему деду. Дед был очень умный, солидный дедушка. Но и Ганс был неглупый мальчик. Он хорошо читал, считал и придумывал разные разности. И разные разности рассказывал ему дедушка. А Ганс их отлично запоминал. Ганс и сам умел хорошо рассказывать сказки, а Маша отлично умела слушать.

Она совсем не мешала тёте Милэ.

Тётя Милэ и Маша ходили вдоль грядок и улыбались друг другу - молча, не говоря ни слова…

Тётя Милэ совершенно особенная, удивительная - вся золотая: волосы ярко-рыжие, щёки и нос в веснушках, таких, как будто на носу и щеках у неё очень много маленьких солнц. Когда она улыбалась, становилось видно, что у неё два красивых передних золотых зуба. Маше очень хотелось бы иметь хоть один такой блестящий, золотой зуб. Но ничего не поделаешь, у неё и вообще то не было никаких передних зубов: молочные зубы у Маши выпали. Выпали, и не видно было, чтобы взамен прорезался хотя бы один золотенький.

А тётя Милэ улыбалась почти всегда. Ещё бы! Ведь у неё такой расчудесный сад! Одно только огорчало её: она никак не могла объясниться с Машей. Ведь тётя Милэ эстонка - она говорила и пела по-своему, по-эстонски, а Маша русская - она понимала только по-русски.

Поэтому если тёте Милэ, например, хотелось сказать ей: "Маша, иди-ка в дом и пей молоко", - она кричала: "Ганс! Ганс!"

Из соседнего дома сейчас же выходил умный Ганс. Он останавливался у изгороди.

- Маша, тётя Милэ велела, чтобы ты пошла в дом и выпила молока.

- Маша, - сказал он однажды шёпотом, - ты видела? Нет, погляди, погляди… Вот он, вот. Теневой человек у изгороди.

- Какой ещё такой теневой человек?

И вдруг Маша сама увидела…

От большого дерева, что на той стороне проезжей дороги, когда садилось солнце, осторожненько отделилась тень. Очень длинная. Высокая, узкая…

Был ветер - ветки дерева едва приметно раскачивались, и получалось, что человек закутан в плащ. Плащ шевелится. А зубы у человека подвязаны были большим носовым платком. Кончики носового платка - словно уши у зайца.

Никто почему-то не обращал на него внимания. Странные люди взрослые. Им бы только работать, кататься в автобусах, троллейбусах и загорать.

Теневой человек опирался локтем об изгородь… Вот он, вот. На голове у него большущая шляпа, накидка вздувается на остроконечных плечах. Бедняга подпирает свободной рукой раздутую щёку…

- А ты слышала, Маша, что он сказал? - шёпотом спросил Ганс.

- Нет, - ответила Маша. - А чего он такое сказал?

- "Грамапутра, гу-гу! Грамапутра, гу-гу!" - ответил Ганс.

- Это что ж. По-эстонски?

- Не по-эстонски. По-сказочному… Но я понимаю… Я понял всё! Он бормочет: "Тётушка Зубная Боль. Гу-гу! Сжалься, сжалься, тётушка Зубная Боль. "

…Ганс и Маша стояли по разные стороны изгороди. Мальчик смотрел на Машу сквозь прутья высокой изгороди голубыми блестящими смеющимися глазами.


Автор книги: Ганс Христиан Андерсен

Жанр: Зарубежные детские книги, Детские книги

Текущая страница: 1 (всего у книги 1 страниц)

Ганс Христиан Андерсен
Тётушка Зубная боль

Откуда мы взяли эту историю? Хочешь знать?

Из бочки мелочного торговца, что битком набита старою бумагою.

Немало хороших и редких книг попадает в бочки мелочных торговцев, не как материал для чтения, а как предмет первой необходимости: надо же во что-нибудь завёртывать крахмал, кофе, селёдки, масло и сыр! Годятся для этого и рукописи. И вот, в бочку часто попадает то, чему бы вовсе не следовало. Я знаком с подручным из одной бакалейной лавки; он собственно сын мелочного торговца из подвала, но сумел подняться оттуда в магазин первого этажа. Молодой человек очень начитан: у него, ведь, под рукой целая бочка всякого чтения и печатного, и рукописного. И вот, мало-помалу у него составилось преинтересное собрание. В собрание это входят между прочим кое-какие важные документы из корзинки для ненужных бумаг чересчур занятого или рассеянного чиновника, и откровенные записочки от приятельниц к приятельницам, содержащие такие скандальные сообщения, о которых, собственно говоря, нельзя бы и заикаться. Боже сохрани! А уж передавать их дальше – и подавно! Собрание моего знакомого – настоящая спасательная станция для многих литературных произведений, и поле его деятельности тем обширнее, что в его распоряжении бочки из двух лавок – хозяйской и отцовской. Много поэтому удалось ему спасти и книг, и отдельных страниц, которые стоило перечесть и два раза.

Он и показал мне однажды своё собрание интересных печатных и рукописных произведений, извлечённых главным образом из бочки мелочного торговца. Между прочим я обратил внимание на несколько страниц, вырванных из большой тетради; необыкновенно красивый и чёткий почерк сразу бросился мне в глаза.

– Это писал студент! – сказал молодой человек. – Он жил вон в том доме напротив и умер месяц тому назад. Он, как видно из этих страниц, страшно мучился зубами. Описано довольно забавно! Тут осталось немного, а была целая тетрадь; родители мои дали за неё квартирной хозяйке студента полфунта зелёного мыла; но вот всё, что мне удалось спасти.

Я попросил его дать мне прочесть эти страницы и теперь привожу их здесь.

Тётушка Зубная боль.

«В детстве тётушка страшно пичкала меня сластями; однако, зубы мои выдержали, не испортились. Теперь я стал постарше, сделался студентом, но она всё ещё продолжает угощать меня сладким – уверяет, что я поэт.

Во мне правда есть кое-какие поэтические задатки, но я ещё не настоящий поэт. Часто, когда я брожу по улицам, мне кажется, что я в огромной библиотеке; дома представляются мне этажерками, а каждый этаж – книжною полкою. На них стоят и «обыкновенные истории», и хорошие старинные комедии, и научные сочинения по всем отраслям, и всякая «литературная гниль», и хорошие произведения – словом, я могу тут фантазировать и философствовать вволю!

Да, во мне есть поэтическая жилка, но я ещё не настоящий поэт. Такая жилка есть, пожалуй, и во многих людях, а они всё-таки не носят бляхи или ошейника с надписью «поэт».

И им, как и мне, дана от Бога благодатная способность, поэтический дар, вполне достаточный для собственного обихода, но чересчур маленький, чтобы делиться им с другими людьми. Дар этот озаряет сердце и ум, как солнечный луч, наполняет их ароматом цветов, убаюкивает дивными, мелодичными звуками, которые кажутся такими родными, знакомыми, где же слышал их впервые – вспомнить не можешь.

На днях вечером я сидел в своей каморке, изнывая от желания почитать, но у меня не было ни книги, ни даже единого печатного листка, и вдруг на стол ко мне упал листок – свежий зелёный листок липы. Его занесло ко мне в окно ветерком.

Я стал рассматривать бесчисленные разветвления жилок. По листку ползала маленькая букашка, словно задавшаяся целью обстоятельно изучить его, и я невольно вспомнил о человеческой мудрости. Ведь и мы все ползаем по маленькому листку, знаем один лишь этот листок и всё-таки сплеча берёмся читать лекцию о всём великом дереве – и о корне его, и о стволе и о вершине: мы толкуем и о Боге, и о человечестве и о бессмертии, а знаем-то всего-навсего один листок!

Тут пришла ко мне в гости тётушка Миллэ. Я показал ей листок с букашкой и передал, что мне пришло по этому поводу в голову. Глаза у тётушки загорелись.

– Да ты поэт! – вскричала она. – Пожалуй, величайший из современных поэтов! Дожить бы мне только до твоей славы, и я бы охотно умерла! Ты всегда, с самых похорон пивовара Расмусена, поражал меня своею удивительною фантазией! – С этими словами тётушка расцеловала меня.

Кто же такая была тётушка Миллэ, и кто такой пивовар Расмусен?

Тётушкою мы, дети, звали тётку нашей матери; другого имени подобрать ей мы не умели.

Она страшно пичкала нас вареньем и сахаром, хотя всё это могло испортить наши зубы, но она не могла не побаловать нас: она, питала к милым деткам такую слабость и считала просто жестоким отказывать им в сладостях, которые они так любят! Зато и мы очень любили тётушку.

Она была старою девой, и с тех самых пор, как я её помню, всё одних лет! Она как будто застыла в одном возрасте.

В молодости тётушка сильно страдала зубами и так часто рассказывала об этом, что остроумный друг её, пивовар Расмусен, прозвал её «тётушкой Зубною болью».

Внимание! Это не конец книги.

Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Тётушка Зубная боль

Откуда мы взяли эту историю? Хочешь знать?

Из бочки мелочного торговца, что битком набита старою бумагою.

Немало хороших и редких книг попадает в бочки мелочных торговцев, не как материал для чтения, а как предмет первой необходимости: надо же во что-нибудь завёртывать крахмал, кофе, селёдки, масло и сыр! Годятся для этого и рукописи. И вот, в бочку часто попадает то, чему бы вовсе не следовало. Я знаком с подручным из одной бакалейной лавки; он собственно сын мелочного торговца из подвала, но сумел подняться оттуда в магазин первого этажа. Молодой человек очень начитан: у него, ведь, под рукой целая бочка всякого чтения и печатного, и рукописного. И вот, мало-помалу у него составилось преинтересное собрание. В собрание это входят между прочим кое-какие важные документы из корзинки для ненужных бумаг чересчур занятого или рассеянного чиновника, и откровенные записочки от приятельниц к приятельницам, содержащие такие скандальные сообщения, о которых, собственно говоря, нельзя бы и заикаться. Боже сохрани! А уж передавать их дальше – и подавно! Собрание моего знакомого – настоящая спасательная станция для многих литературных произведений, и поле его деятельности тем обширнее, что в его распоряжении бочки из двух лавок – хозяйской и отцовской. Много поэтому удалось ему спасти и книг, и отдельных страниц, которые стоило перечесть и два раза.

Он и показал мне однажды своё собрание интересных печатных и рукописных произведений, извлечённых главным образом из бочки мелочного торговца. Между прочим я обратил внимание на несколько страниц, вырванных из большой тетради; необыкновенно красивый и чёткий почерк сразу бросился мне в глаза.

– Это писал студент! – сказал молодой человек. – Он жил вон в том доме напротив и умер месяц тому назад. Он, как видно из этих страниц, страшно мучился зубами. Описано довольно забавно! Тут осталось немного, а была целая тетрадь; родители мои дали за неё квартирной хозяйке студента полфунта зелёного мыла; но вот всё, что мне удалось спасти.

Я попросил его дать мне прочесть эти страницы и теперь привожу их здесь.

«В детстве тётушка страшно пичкала меня сластями; однако, зубы мои выдержали, не испортились. Теперь я стал постарше, сделался студентом, но она всё ещё продолжает угощать меня сладким – уверяет, что я поэт.

Во мне правда есть кое-какие поэтические задатки, но я ещё не настоящий поэт. Часто, когда я брожу по улицам, мне кажется, что я в огромной библиотеке; дома представляются мне этажерками, а каждый этаж – книжною полкою. На них стоят и «обыкновенные истории», и хорошие старинные комедии, и научные сочинения по всем отраслям, и всякая «литературная гниль», и хорошие произведения – словом, я могу тут фантазировать и философствовать вволю!

Да, во мне есть поэтическая жилка, но я ещё не настоящий поэт. Такая жилка есть, пожалуй, и во многих людях, а они всё-таки не носят бляхи или ошейника с надписью «поэт».

И им, как и мне, дана от Бога благодатная способность, поэтический дар, вполне достаточный для собственного обихода, но чересчур маленький, чтобы делиться им с другими людьми. Дар этот озаряет сердце и ум, как солнечный луч, наполняет их ароматом цветов, убаюкивает дивными, мелодичными звуками, которые кажутся такими родными, знакомыми, где же слышал их впервые – вспомнить не можешь.

На днях вечером я сидел в своей каморке, изнывая от желания почитать, но у меня не было ни книги, ни даже единого печатного листка, и вдруг на стол ко мне упал листок – свежий зелёный листок липы. Его занесло ко мне в окно ветерком.

Я стал рассматривать бесчисленные разветвления жилок. По листку ползала маленькая букашка, словно задавшаяся целью обстоятельно изучить его, и я невольно вспомнил о человеческой мудрости. Ведь и мы все ползаем по маленькому листку, знаем один лишь этот листок и всё-таки сплеча берёмся читать лекцию о всём великом дереве – и о корне его, и о стволе и о вершине: мы толкуем и о Боге, и о человечестве и о бессмертии, а знаем-то всего-навсего один листок!


«Откуда мы взяли эту историю? Хочешь знать? Из бочки мелочного торговца, что битком набита старою бумагою…»

Оглавление

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Тётушка Зубная боль предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Откуда мы взяли эту историю? Хочешь знать?

Из бочки мелочного торговца, что битком набита старою бумагою.

Немало хороших и редких книг попадает в бочки мелочных торговцев, не как материал для чтения, а как предмет первой необходимости: надо же во что-нибудь завёртывать крахмал, кофе, селёдки, масло и сыр! Годятся для этого и рукописи. И вот, в бочку часто попадает то, чему бы вовсе не следовало. Я знаком с подручным из одной бакалейной лавки; он собственно сын мелочного торговца из подвала, но сумел подняться оттуда в магазин первого этажа. Молодой человек очень начитан: у него, ведь, под рукой целая бочка всякого чтения и печатного, и рукописного. И вот, мало-помалу у него составилось преинтересное собрание. В собрание это входят между прочим кое-какие важные документы из корзинки для ненужных бумаг чересчур занятого или рассеянного чиновника, и откровенные записочки от приятельниц к приятельницам, содержащие такие скандальные сообщения, о которых, собственно говоря, нельзя бы и заикаться. Боже сохрани! А уж передавать их дальше — и подавно! Собрание моего знакомого — настоящая спасательная станция для многих литературных произведений, и поле его деятельности тем обширнее, что в его распоряжении бочки из двух лавок — хозяйской и отцовской. Много поэтому удалось ему спасти и книг, и отдельных страниц, которые стоило перечесть и два раза.

Он и показал мне однажды своё собрание интересных печатных и рукописных произведений, извлечённых главным образом из бочки мелочного торговца. Между прочим я обратил внимание на несколько страниц, вырванных из большой тетради; необыкновенно красивый и чёткий почерк сразу бросился мне в глаза.

— Это писал студент! — сказал молодой человек. — Он жил вон в том доме напротив и умер месяц тому назад. Он, как видно из этих страниц, страшно мучился зубами. Описано довольно забавно! Тут осталось немного, а была целая тетрадь; родители мои дали за неё квартирной хозяйке студента полфунта зелёного мыла; но вот всё, что мне удалось спасти.

Я попросил его дать мне прочесть эти страницы и теперь привожу их здесь.

«В детстве тётушка страшно пичкала меня сластями; однако, зубы мои выдержали, не испортились. Теперь я стал постарше, сделался студентом, но она всё ещё продолжает угощать меня сладким — уверяет, что я поэт.

Во мне правда есть кое-какие поэтические задатки, но я ещё не настоящий поэт. Часто, когда я брожу по улицам, мне кажется, что я в огромной библиотеке; дома представляются мне этажерками, а каждый этаж — книжною полкою. На них стоят и «обыкновенные истории», и хорошие старинные комедии, и научные сочинения по всем отраслям, и всякая «литературная гниль», и хорошие произведения — словом, я могу тут фантазировать и философствовать вволю!

Да, во мне есть поэтическая жилка, но я ещё не настоящий поэт. Такая жилка есть, пожалуй, и во многих людях, а они всё-таки не носят бляхи или ошейника с надписью «поэт».

И им, как и мне, дана от Бога благодатная способность, поэтический дар, вполне достаточный для собственного обихода, но чересчур маленький, чтобы делиться им с другими людьми. Дар этот озаряет сердце и ум, как солнечный луч, наполняет их ароматом цветов, убаюкивает дивными, мелодичными звуками, которые кажутся такими родными, знакомыми, где же слышал их впервые — вспомнить не можешь.

На днях вечером я сидел в своей каморке, изнывая от желания почитать, но у меня не было ни книги, ни даже единого печатного листка, и вдруг на стол ко мне упал листок — свежий зелёный листок липы. Его занесло ко мне в окно ветерком.

Я стал рассматривать бесчисленные разветвления жилок. По листку ползала маленькая букашка, словно задавшаяся целью обстоятельно изучить его, и я невольно вспомнил о человеческой мудрости. Ведь и мы все ползаем по маленькому листку, знаем один лишь этот листок и всё-таки сплеча берёмся читать лекцию о всём великом дереве — и о корне его, и о стволе и о вершине: мы толкуем и о Боге, и о человечестве и о бессмертии, а знаем-то всего-навсего один листок!

Тут пришла ко мне в гости тётушка Миллэ. Я показал ей листок с букашкой и передал, что мне пришло по этому поводу в голову. Глаза у тётушки загорелись.

— Да ты поэт! — вскричала она. — Пожалуй, величайший из современных поэтов! Дожить бы мне только до твоей славы, и я бы охотно умерла! Ты всегда, с самых похорон пивовара Расмусена, поражал меня своею удивительною фантазией! — С этими словами тётушка расцеловала меня.

Кто же такая была тётушка Миллэ, и кто такой пивовар Расмусен?

Тётушкою мы, дети, звали тётку нашей матери; другого имени подобрать ей мы не умели.

Она страшно пичкала нас вареньем и сахаром, хотя всё это могло испортить наши зубы, но она не могла не побаловать нас: она, питала к милым деткам такую слабость и считала просто жестоким отказывать им в сладостях, которые они так любят! Зато и мы очень любили тётушку.

Она была старою девой, и с тех самых пор, как я её помню, всё одних лет! Она как будто застыла в одном возрасте.

В молодости тётушка сильно страдала зубами и так часто рассказывала об этом, что остроумный друг её, пивовар Расмусен, прозвал её «тётушкой Зубною болью».

ИМЕЮТСЯ ПРОТИВОПОКАЗАНИЯ. НЕОБХОДИМА КОНСУЛЬТАЦИЯ СПЕЦИАЛИСТА.

Читайте также:

Пожалуйста, не занимайтесь самолечением!
При симпотмах заболевания - обратитесь к врачу.